ЧАСТЬ 3

Начну с лирического отступления личного характера. В моей семье все «чтецы» – любят читать. Естественно, у детей на первом месте художественная литература. Читают всё подряд, от программного списка по школе, до бесконечных фэнтэзи. Некоторые и сам читал. Некоторые из книг дети прочитали с моей подачи. Поскольку авторы эпосов часто обращаются к дочеловеческой эпохе, или на стыке с человеческой, то часто возникает вопрос об исходном для всех языке. Согласно идее, которая кочует из книги в книгу, знание имени вещи или предмета на протоязыке, даёт магическую власть над ними, поскольку имя отражает сущность.

Идея вроде как понятная, даже по нашим меркам. Был Адам, к которому Господь привел всех животных. Он дал им имена (наверняка на протоязыке), и все животные были подчинены человеку. После Вавилонского смешения языков, эти знания утрачены. Но идея сакральности языка – нет. Она сохранилась в язычестве в виде заклинаний. Есть предположение даже, что бесы за поклонение себе сообщают некоторые имена на протоязыке, дающие определенные магические возможности ведуну или ведьме. Если высказанное предположение верно хотя бы отчасти, то отголоски консерватизма в отношении древних форм языков разных народов становятся понятны. Хотя наложение этих глубинных представлений сакральности на поздние языки выглядит просто несостоятельно.

Можно говорить о рациональном и иррациональном консерватизме, хотя оба вида несостоятельны с позиций поствавилонской утраты остаточных знаний протоязыка. Я во второй части Саги писал, что понимаю греков, не желающих переводить богослужение на новогреческий, поскольку канонизированная служба написана на древнегреческом. Такое положение можно назвать рациональным консерватизмом, если греки не сакрализуют древнегреческий. Тем более, что в школе все дети учат древнегреческий язык, и с пониманием проблем нет.

Но в отношении церковно-славянского проявляется иррациональный консерватизм, сколько бы не говорили о «слепке» с древнегреческого. Сам древнегреческий не обладает свойством сакральности. В сакрализации церковно-славянского есть что-то языческое, когда авторы, о которых упоминает тот же Андрей Десницкий, начинают мыслить о цся в духе семантического реализма или теории условности. И при этом, защитники цся конечно же считают, что цся онтологичен. А раз так, то и менять его нельзя. Но вопрос всё тот же. Если уже два раза меняли и совершенствовали, значит не видели того, что «нагло узрели» сегодняшние консерваторы. Есть подозрение, что цся сакрализуется и на общей идее Святой Руси. А раз Русь – Святая, то святой, и народ русский, и язык эпохи гордыни Третьего Рима.

Вообще, что-то есть истеричное в православии «Святой Руси». Согласен в этом с прот. Александром Шмеманом: «Я очень часто встречаюсь с людьми, которые приходят в Православие. И какой же мы, православные, наносим часто духовный вред, обращая их не в святую православную истину, а, простите, в православную истерику! В какое-то сплошное бесконечное преувеличение, которое ничего общего не имеет со светом, входящим в мир». По определению, истерическое расстройство личности – это состояние, которому присущи поверхностность суждений, внушаемость и самовнушаемость, склонность к фантазированию, преувеличению, неустойчивость настроения, стремление привлечь к себе внимание, театральность поведения. Так и у нас в Православии. Чуть что – раскол, вплоть до самосожжения. Расколы на почве, которая никоим образом не затрагивает основы веры. Языческая сакрализация того, что не может быть святым, в принципе. Фантазирование и преувеличение о святости несвятых предметов. Большинство защитников цся легко попадают под определение истеричности, поскольку аргументация либо возвышенно-эмоциональная (цся – это чудо), либо просто неадекватная, когда определенным конструкциям языка приписывают нравственные характеристики. «Полагаю, что попытки выстроить в лингвистике своеобразную иерархию сакральности тех или иных языков или даже отдельных грамматических категорий основываются на недоразумении не столько лингвистического, сколько богословского характера.» – Андрей Десницкий.

Возможно, у пылких приверженцев есть желание сделать церковно-славянский святым? Отношение к нему, как к святому зародилось совсем недавно по историческим меркам, в 17 веке. Думаю, реформа и раскол способствовала этому, когда на волне истерики, стали считать святым (а значит, неизменным) всё, что могло вызвать новую истерику. Это как в семье. Когда понимаешь, что лучше этот вопрос с женой не затрагивать (это – «святое» для неё), то проблема не решается до тех пор, пока самой жене эта неизменность не начинает мешать. Так что, нам и в Церкви так поступать, опасаясь иррациональности и истерики некоторых членов? По словам В.В.Розанова «Православие — для очень гармонического типа людей, а не для истерических людей.» Может те, кто впадает в истерику от изменений, вообще не православные? Эта мысль меня посетила относительно недавно, когда в окончании статьи отца Андрея Дудченко прочитал похожий по конструкции афоризм С.Аверинцева: «Всякая власть от Бога. Но если власть явно «не от Бога», то может это и вообще не власть?»

Когда я встречаюсь с мнением, что если поменять язык, то будет раскол, у меня чешется язык задать вопрос: А раскол ли? Раскол – это между нами и католиками, между католиками и протестантами. А это если и будет отчуждение, то не раскол, а помощь в религиозной идентификации тем, кто думает, что он православный. Жестоко? Нет любви в моих словах? А вы часто встречались с приятным лечением или приятной хирургической операцией?

Если люди выйдут из подчинения священноначалию из-за изменения языка (который должен быть понятным, в соответствии с советом апостола Павла), из-за языческого отношения к языку, из-за собственной гордыни самостоятельно определять православность или каноничность, то может они и никогда не были православными? Такой демарш уже не будет расколом, а обычным оздоровлением Тела Христова. В любом случае, при качественной разъяснительной работе, это будут единицы. Увидев, что стало даже лучше, и они могут вернуться. Зато выиграют остальные, для которых «изменение» не является ругательством

То, с каким рвением отстаивают неизменность языка его сторонники у меня, кроме ассоциаций с истерикой, вызывает подозрение на придание Православию некоей эзотеричности. Знаете, как у сайентологов. Хочешь возвыситься над массой, стать посвященным энного уровня (понимать и молиться), пройди обучение (купи служебник на русском, наверное, у отца Георгия), и попадёшь на следующий уровень (и станешь «истинным православным», как иронизирует о.Александр Шмеман).

Святой Дух в Пятидесятницу раз и навсегда разбил вдребезги любые представления о сакральности языков, дав возможность обращаться ко всем народам на их языках. Не надо людей учить языку, у всех разные способности. Нет ничего святого в языках народов. Вот вам языки, «идите и научите». А наши православные интересующейся молодёжи и старёжи говорят: выучите язык, а потом поймёте. Не нравится – проваливайте, без вас больше кислороду.

Когда я учился в семинарии, мы носились на первом курсе со Словом Иоанна Златоуста к кандидатам в священнослужители, а именно, и больше всего, с одной фразой. Если уйдёт из Церкви (а мы справедливо считали, что и если не дойдёт до воцерковления) хотя бы один человек по вине священника, то последний обречен на вечную смерть.  А если не доходят тысячи и десятки тысяч, зайдя в храм и услышав молитвы и песнопения на вроде бы знакомом, но непонятном языке, кто за это несёт ответственность? А ведь, что самое прискорбное, что уходят те, кто пришёл сюда за смыслом религии и пониманием, а не по совету знакомой расставить свечки на всех подсвечниках. Для «свечников» как раз смысл – на последнем месте. Главное ритуал – и получить от Бога то, за что эти свечки ставились.

Закрытость и эзотеричность языка, который нужно выучить для пользования 4 часа в неделю, сослужит очень плохую службу для миссии Церкви. Мы вам тут проповедовали, а теперь идите и учите уже, по сути, мёртвый неиспользуемый барочный язык, чтоб понять наше Богослужение. Настоящая эзотерика просто отдыхает. Там хоть и есть масса терминологических наворотов, но переводы на понятные языки дают возможность разобраться без дополнительного изучения языка.

Вот и будем плодить членов Церкви подобных мне. Да, там где понятно, я не буду бунтовать, и буду стараться сомолиться. А где не понятно, просто пропускаю мимо ушей. Если Церковь не заинтересована, чтоб верующие молились на службе, то может и не надо. Может это вообще новый церковный тренд исповедоваться, отстаивать на службе и ждать причастия, а я просто отстал от жизни, и как ретроград ещё хочу чего-то понимать на святом языке. Святой язык – для создания ощущений, эмоций, уютности от неизменности, высокомерия посвященных и эстететов-филологов. А понимание – дело десятое.  Прошу прощения за иронию, но иной раз сдержаться сложно, понимая всю бессмысленность церковной языковой ситуации. Особенно иррациональна позиция по святости цся.

Если отойти уже от моих эмоций и вернуться к предмету, то можно аргументировано утверждать, что у церковно-славянского статус не онтологический (Адам и Ева на нём не говорили), он не является базовым языком написания Священного Писания и Литургии, и, не смотря на слепок с древнегреческого, уже дважды реформировался. Патриарх Алексий Второй обещал ещё одну реформу. Т.е., никаким боком цся не тянет на статус святого языка. Даже приблизительно.

Что ж, придётся подождать. Надеюсь, слово патриарха, пусть и почившего, чего-то стоит.

И напоследок резюмирующее мнение лингвиста о сакральности цся Андрея Десницкого: «Мы не видим ни богословских, ни лингвистических оснований для суждения о том, что славянский язык обладает по сравнению с русским особой природой и объективно является “более священным”, чем русский.»

Предыдущие части

Сага о церковно-славянском: Субъективное Часть 1

Сага о церковно-славянском: Попытка оправдания Часть 2