Фон для непосвящённых

Сегодня поймал себя на мысли на «Верую…», что я просто пою, не вдумываясь в слова. Беда небольшая, ибо Символ веры я знаю на память и могу его догматически прокомментировать. Но… а зачем его петь в принципе? Все, что нужно можно прочитать в книжках и Интернете. А если народ, ходящий в храм давно, просто включается в пение, как и я, то какой смысл в этой разминке голосовых связок? Ведь это даже не молитва, а исповедание. А недавно пришедший может и не понять, поскольку поётся на архаичном языке, и с угадыванием будут проблемы. Пение, а лучше чтение символа, имело смысл 17 веков назад, когда все новые неофиты учили предмет веры прямо на Литургии на разговорном языке того времени. Прочитать правильные формулы было негде.

На каноне я думал о спрятанных молитвах за славословиями, а потом опять вошел в обычное состояние, и снова обратил внимание на автоматизм пения «Отче наш». Почти полный ноль молитвенного напряжения. Просто потому, что это поется одно и то же уже 18 лет. Да и перед походом в храм эта молитва дома и так вдумчиво прочитана на естественном для ума и сердца языке. Потому дубль 2 на цся просто абстрагируется. Не знаю, у меня одного так, или это есть и у других, от привыкания?

В промежутке между этими двумя совместными хоралами обратил внимание и на пение на каноне. Когда стал экуменистом, и научился смотреть со стороны на систему, стали видны откровенные несуразности литургической практики. Особенно это бросается в глаза в Великом посту, когда служатся Литургии Василия Великого. Молитвы на Каноне у святителя длиннее, чем у Златоуста, и, соответственно, распев такой, чтоб батюшка успел все прочитать.

И в этот раз с особой остротой я почувствовал определенную мысль (так иногда бывает на Литургии) – «чтобы успел всё прочитать» (так ты себе объяснил отличия распева). А потом посещает иная мысль. А что я вообще то делаю?! Слушаю давно на память заученные славословия «Достойно и праведно есть…», «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф…» и «Тебе поим…», в которых смысл очень слабо связан с читаемыми в этот момент молитвами священником. И этой молитвой я и окружающие люди должны сомолиться, а не только священник. И для этого я не должен покупать служебник и отслеживать место, стараясь оказаться в струе. Священник должен максимально привлечь к этим главным молитвам всех верных. А мы все стоим и слушаем благообразное пение монахинь, как обычно упуская его смысл. Да и «Тебе поим» не совсем и молитва, а, по сути, сопровождение той молитве, которую читает в этот момент священник.

В общем, какая-то нездоровая зацикленность на пении. Апостол и Евангелие – интонируется, стихиры, тропари, кондаки – пропеваются, даже на эктении за меня поют «Господи помилуй» или «Подай Господи». А что мне остается? Правильно, смотреть и слушать еженедельный спектакль в неизменной постановке, но стоя. Такое оно суровое Православие, надо постоять, ведь правда – в ногах.

Нет «общего дела» на Литургии. Даже запаха нету. Одно название осталось, о смысле которого никто особо не задумывается. Главное, что красиво и величественно звучит, и при качественной аранжировке смотрится для недавно обращенных внушительно. А я устал. Сегодня я это почувствовал как-то острее, чем обычно. Устал от бессмыленности. От того, что присутствующие – это просто зрители, от которых ничего не зависит, и которые пришли послушать пение.

Как можно «рассудить о Теле» по словам апостола Павла, если мы не слышим ни слова молитв о дарах? И это все искажения, внесенные в учение Христово и апостольское храмом, священниками и бескровной жертвой. Верные превратились в зрителей в стоячем партере храма, а пресвитер, став жрецом, стал читать тайные молитвы от народа, и сделался обязательным условием таинства.

И это так въелось в мозг людям, что мысль о том, что любой христианин, помолившийся над хлебом и вином с верой, может призвать на них благодать, выглядит кощунственной. А ведь именно так и было в апостольское время. Достаточно было для этого молитв общины во главе с пресвитером (простым старейшиной, а не священником). Но раз появились «жрецы», появилось и пение в избытке. Ведь в язычестве главное – форма, ритуал, определенная последовательность, магия действа, мистерия. Так постепенно стало и в Православии. И сегодня я сам себя несколько раз поймал именно на подобном отношении к происходящему на Литургии.

Человеческое

В окружении язычества написанная святителями Литургия выполнила свою миссионерскую и охранную функцию. Но это не повод консервировать оправданное тогда, и ненужное сегодня. И даже тогда оно было только отчасти оправданным. Даже святители, при всём к ним уважении, оказались строителями церковной системы, а не Церкви, человеческой пристройки в устроении Духа.

Сколько статей написано уже мною на подобные темы, и каждый раз есть ощущение, что Православие реформировать и оживить не получится. Вспомните об узкой дороге, тесных воротах и спасаемом остатке. Готовых к попыткам проявления веры и исповедания, чтобы спастись, а не найти оправдание, – явное меньшинство. Большинству нужна не вера, а религиозность, для ощущения включенности в процесс, обладающий формой и мистериальностью, и вроде как спасающий.

И Православие своими песнопениями и тайными молитвами дает в избытке такое ощущение. Меняющееся Католичество стало терять «балласт», поскольку стало требовательнее в духовном плане. Православие же имеет огромную человеческую составляющую в Предании. А мир свое любит. Потому для меня наполненность храмов – не показатель. Показателем может быть присутствие плодов Духа у верующих в избытке и живой интерес к предмету веры. А с этим в православии большие проблемы. Ибо есть предпочтение Предания перед Писанием. А если Предание противоречит Писанию, это игнорируется. Это сильно смахивает на конфессиональную склонность к фарисейству (могу судить по себе и своим знакомым).

Фарисеи – это те, кто в религии предпочитает человеческое, а не Божье. И таковых адептов подавляющее большинство в мировых религиях. Христианство – не исключение, не смотря на многочисленные предостережения от «закваски фарисейской» Спасителя. И Православие, как конфессия в Христианстве с массивным Преданием, является именно нишей для тех, кто ищет религию с «человеческим лицом». Потому и храмы в Православии забиты, а в Католичестве – нет. Православие консервативно и строго. Но именно это всегда ищут фарисеи, чтобы быть «не то, что неции человецы», которые не постятся 200 дней в году и едят яблоки до Преображения.

Фарисеям важен принцип выполненного долга, а не перманентного покаяния. Потому форма – превыше всего, а канонизированное пение на мистерии создаёт ощущение возвышенной формы, которая одновременно даёт возможность снять молитвенное напряжение. Тогда как христианин, идя на собрание христиан, должен настраиваться на повышенное молитвенное напряжение.

Поменять роль пения и молитвы в существующем Православии не представляется возможным. И кто приходит к такому пониманию, придёт и к потребности выйти из Православия (хотя это далеко не единственная причина). На собрании христиан первична совместная молитва на понятном языке, а не пение хора при тайных молитвах. И если эта опция неизменяемая, то Православие будет терять тех, кто ищет Божье, а не человеческое. Раньше этот процесс затруднялся медленным информационным обменом. Сейчас же можно выбрать христианство с «Божьим лицом».

И я уже выбрал. Жаль только, что Православие выработало некоторую аллергию на церковное пение, хотя в нем самом нет ничего плохого. И даже хорошо, когда человека тянет петь Богу. Но пение должно быть на своем месте. Ведь главное чтобы было место для веры, молитвы и исповедания, а  пение чтобы не мешало их проявлению.

Если «Святого Евангелия чтение» – то чтение, а не пение. Если эктения, то с приглашением к молитве, а не к оценке оперных талантов диакона (Миром Господу помолимся…, а не споем). Если молитвы о дарах, то – молитвы, а не прослушивание музыкального сопровождения, заслоняющего сами молитвы. Пусть людей станет меньше, но останутся те, кто ищет спасения у Спасителя, а не в Православии. Тогда, возможно, православный храм станет «домом молитвы» (Мф. 21:13), а не филиалом оперного театра.